Автор: Владимир Волковский

Introductio.

В последнее время так часто спорят об Украине, России, Русском мире и Киевской идее, что все больше и больше кажется, что спор идет не о смыслах или идеях, а о словах. И логически появляется вопрос: откуда (ведь не с пустого места) возникло оное противоречие, где в исторических или метафизических глубинах залегает источник нынешнего противостояния, которое заострилось амбициями и желаниями современных политических лидеров?

Что такое Россия? Русь? Русская идея? В чем смысл и идея России?

Не претендуя на всеобъемлющее рассмотрение данного вопроса – как охватить главную тему российской истории? – я могу взяться только за очерк-эссе, чтобы прояснить ту тему, которая актуальна в современной политике, но касается глубоких интимных переживаний любого человека, которому родна Россия, для которого не пустой звук «Русская земля», которая «за шеломянем есть». Здесь сложно сказать что-то оригинальное после А. Хомякова, П. Киреевского, П. Чаадаева, Вл. Соловьева, Ф. Достоевского, К. Леонтьева, Н. Бердяева, и несть им числа – и есть смысл только вновь поднять их мысли «из глубин», очертить «вехи» на «путях русского богословия» и мысли. Автор старается реконструировать вселенский образ Церкви, опираясь на Августина и ранних отцов, используя материалы современной Internet-полемики, патр. Кирилла, Ю. Черноморца, Т. Борозенца, иеромон. Евфимия (Моисеева), и прочих авторов.

Судьба, идея, смысл России.

Русская мысль – кажется, единственная мысль, философия, которая сделала одним из центральных мест и главнейших тем своей медитации судьбу и смысл своей нации и страны, ее смысл и идею. Это исключительно болезненная, мучительная тема для русской мысли, которая усиленно пыталась ответить на призвание своего Отечества. И не у славянофилов-западников рождается она, в ответ на цивилизационный вызов Запада. Примечательно, что Нестор Летописец начинает первый русский исторический труд историософским вопросом: «Откуду пошла есть Русская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуду Русская земля стала есть?», Иларион приводит размышление о законе и благодати к мысли о значении Русской земли и Киевского князя, Владимир Мономах и все «книжники» XII в. в первую очередь говорят о единстве и мире Русской земли, ее христианском устройстве. Трагическое прерывание киево-русского периода только оттеняет глубинный характер этого историософского нащего вопрошания, которое бьется и в российской мысли ХІХ в., и у Т.Шевченка: «Хто ми? Чиїх батьків? Ким? За що закуті?».

Это вопрошание имеет предельное измерение вопрошания и отвечания. Важно было ответить не просто «для чего?», но «для чего в перспективе вечности и истины?». Русское вопрошание о судьбе, идее и смысле России экзистенциально накалено так же, как и вопрошание человека о его собственных судьбе, идее, смысле жизни. Проблема идентичности для России или Украины актуальна и трагична не меньше, чем кризис идентичности человека в философии ХХ века. Эта предельность обнажает эсхатологическую принципиальность. Вопрошание осуществляется в перспективе абсурда, аннигиляции смертью и преходящестью. Здесь не терпится половинчастый ответ. Для чего по сути? В мире действительности, а не иллюзий? Имеет ли Русь (в этом вопрошании Русь и Россия не расчленяются) некое подлинное, онтологическое бытие или это лишь кажимое бытие?

Русская мысль приемлет ответ лишь в категориях предельного обоснования в бытии и вечности, в перспективе Абсолютного Идеала. Иной ответ отвергается, ибо он говорит о вещах преходящих и тленных. В этом принципиальный интуитивный постулат русской… ментальности?… философии?… культуры? – подлинное есть вечное, только вечное обладает бытием в собственном и существенном смысле этого слова, не-вечное, во-времени не есть бытие. Унаследованный от немецкого классического отождествления действительного и вечного антагонизм бытия и становления, русская мысль могла найти это в себе, в общих для Запада и Востока источниках христианского неоплатонизма, где сущее есть неизменное. След., только сопряженное с вечностью, а значит, имеющее корни в Боге, Его воле и Божественной судьбе имеет возможность быть. Вне Бога, вне существенного участия в Нем, бытие невозможно – это собственно и непротиворечивая для христианина мысль ап. Павла.

Итак, спрашивая о своей собственной участи, русская мысль о русской судьбе не может удовлетвориться в вопрошании ответом политологического, социологического, исторического или прагматического характера, в духе просто объяснения, как произошла современная Россия, в терминах земных факторов, мировых причин и стихий. Это объяснение есть хороший материал и фон, но плохой ответ – ибо выспрашиваемое есть принципиально эсхатологическое «для чего?», есть ли для России какой-то смысл бытия, а смысл – исключительно! – бытует только в измерении трансцендентном, внеисторическом. Если Бога нет, зачем все это?! – в таком духе восклицает Иван Карамазов. Если нет смысла русской судьбы, если нет вечной цели-миссии для России – так какого черта мы вообще существуем и что тогда толкового в этой грязной и отсталой России, оторванной от мира и человеческого существования!? В этом пафос западников, либералов и нигилистов, которые видели в России большей частью падение, тлен и распад, и спасение России рисовали на путях отречения от русской данности, созидание иного строя, т.е. метафизического самоубийство, ведь русская самость есть смрад! Сразу отмечаю, что автор не совсем согласен с этой оппозицией, но просто демонстрирует радикальность этой антиномии в русской истории.

Русская идея есть «то, что Бог помыслил о России» (Вл. Соловьев). «Русский человек без Христа есть дрянь», «Русский значит православный» (Ф. Достоевский). Вл. Соловьев очертил парадигму вопрошания и чаемого ответа – судьба, смысл, идея России может происходит только от Бога, происхождение от иного не принимается в свете онтичности всего вне Бога.

Дуализм таков: либо Россия имеет смысл и предназначение как идея, которую Господь мыслит о России, высшее онтологическое призвание, либо Россия, ее история, путь, судьба – это бессмыслица и безумие, которое лучше прекратить летально. Иной ответ отвергается, ибо он говорит о вещах преходящих и тленных.

Поэтому судьба России мыслится в категориях Божественного значения – от А. Хомякова до Н. Бердяева. И здесь проясняется смысл столь нарицательного «русского мессианства», которое можно понять как империализм только не чувствуя его религиозной глубины и экзистенциальной трагичности для его авторов. Мессианство русской мысли и судьбы – это не путь превозносящегося господства или притязания горделивого разума, в которые зачастую его превращают люди, пришедшие в сферу деятельности русской идеи, но не вчувствовавшиеся в те смыслы и категории, о которых говорила русская мысль. Мессианство России есть ее Миссия, Послание. Россия может мыслиться лишь тогда, когда она выполняет свою миссию высочайшего измерения, Божественного, абсолютного. Россия может мыслиться только исполняющая Богом данную миссию, служение. Россия существует только как христианская, православно-христианская Россия.

Это прекрасно изображается в песнях Ж. Бичевской, хотя я соглашаюсь, что их интерпретация, как и определение всего православно-монархистского движения 90-х, может быть радикально противоположной. Но мне кажется, что их яснее и аутентичней можно понять сквозь призму русской религиозной философии до 1917 г., когда в нее не вошли внерелигиозные адаптаторы.

В русской идее глубинный смысл лозунга «Православие или смерть». Вне Христа, вне хранения правой веры Христовой, вне религиозного, Божественного бытия Россия не может быть мыслима. Она просто распадается – какой смысл пребывания в России всего этого множества народов? Русский задает себе вопрос: «Мы выросли до края земли. С нами живут сотни народов, народностей, племен. Зачем мы их присоединили к себе? Зачем они должны быть с нами?». Не удивительно что так спрашивают «малые народы» — но примечательно то, что этот вопрос себе задаст и сам русский (как известно, рефлексия над смыслом империи присуща на только ее колониям; главной проблемой непонимания империи есть восприятие империи как единого монолитного гнобителя-тирана, без всякой попытки вчувствоваться в различия и внутреннюю диалектику самого «тирана»), поскольку «космополитический и гуманистический» разум русского интеллигента не может обойти стороной вопрос о том, «зачем мы это делаем?».

Имманентного объяснения «русскому собиранию земель» найти маловероятно, и невозможно – оправдать их удержание. Русская философия, питаемая от источников европейского гуманизма и романтизма, стояла перед требованием ответа в предельной перспективе – и едино сущностный ответ смог прозвучать только в трансцендентно-религиозной измерении миссии Христа, несения Света всем народам, их евангелизации и просвещения, созидания общего мира христианского устройства. В этом смысле Русский есть Христианин – и понятие русскости подчиняется понятию христианскости, православности. Смысл России в максимальном осуществлении правды Христовой, в предельном истощании и исполнении Христианского мира.

Важно отметить полностью служебное отношение категории «русскость» к «христианскости-православности». Ретроспективно вскрываются аллюзии к Иларионову «Слову о законе и благодати» и Филофееву посланию о «Третьем Риме». В. Зеньковский отмечает эсхатологическую, а не гегемонистическую интонацию Филофея: фабула послания в призыве «Внемли, царь, что пали все царства христианские, ты один теперь православный царь… пали два Рима, только твое царство, где христианство не под властью неверных…» и наказу «Береги веру православную» («Русь Святая, храни веру православную, в ней же тебе утверждение!»). Т.е. миссия московского царя определялась в симфоническом духе по типу Людовика Святого – создать Христианское царство, хранить веру православную… «Два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не быть» — эсхатологическая перспектива того, что можно выразить так: «Царь, ты единственный во вселенной православный царь, если ты падешь, больше никого не будет», что перекликается с известным «Отступать некуда, за нами Москва». Это сознание того, что бежать некуда, битвы у небесных врат за православную веру на земле формировало русское религиозное сознание, в котором идентичность определялась от религии, и русским становился тот, кто ставал православным.

Эта черта присуща не меньшей мере и украинской истории – достаточно только вспомнить легендарное сказание о ритуале принятия в казачество на Сечи и религиозные войны в Украине и Беларуси XVII в., где православие именовалось «русской верой».

Здесь залегает основание идеи Святой Руси – которая, по меткому выражению Г. Флоровского, есть русская мечта о теократии, о Царстве Божием на земли, мечта, вполне обща всем христианским народам в Средние века, но именно в России сохранившаяся доднесь – построить здесь царство благодати и любви, Церкви и Христа. Здесь усматривается видоизмененная вера в Воплощение Христово и в возможность Воплощения Церкви, здесь и теперь. И когда Церковь при Никоне отрекается от требования воплощения, народное сознание обвиняет ее в отречении от Христа Воплощшегося, в присяге Антихристу, что еще более иллюстрирует эсхатологический, теократический, «христоцентрический» характер идеи Святой Руси.

Иначе говоря, это была мечта осуществить Православие в отдельно взятой стране. И потому так можно понять Русский мир – мир, где правит Христианство, христоцентричный, теоцентричный мир.

Русский мир и Святая Русь: по обе стороны баррикад?

Я отдаю себе отчет в всей дискуссивности последнего вывода – и не только по причине отрицания кем-то идеологемы Святой Руси, сколько и в первую очередь в контексте трансформации святорусской идеи после падение СССР. Действительно, есть ли реальная Россия, РФ, той концепт РМ, который выдвинул Патриарх, продолжением былой мечты о «России как служанке Христа»? Что общего между романтической идеей Н. Бердяева, Ф. Достоевского и Вл. Соловьева и «цивилизационным проектом РМ»? Этот вопрос не только отвлеченной мысли – это вопрос, перед которым стоит всякий русский человек, которому болит судьба России, для которого Родина это вся Русская земля, сердцу которого равно близки Киевская Русь и Московское царство и который при этом достаточно зряч, чтобы видеть реальное различие и разделение? Ведь невозможно вычеркнуть единство, как и не замечать различие. Такой русский оказывается в состоянии трагической расколотости, честность разума и христианский гуманизм не позволяет скрыться за абстракциями… О Русская земле, уже за шеломянем еси!

Интересен аспект соотношения святорусской идеи, РФ, России, Российской империи. Это тема отдельного исследования, которое должно бы продолжить собой традиции честной критической (но и вчувствовавшейся) рефлексии над смыслом и идеей России в русской религиозной философии. Вынужден отметить, что с 30-х гг. ХХ в. эта тема оставалась без осмысления – все попытки оного были лишены либо честности и чистоты философского разума, либо понимания положительного метафизического смысла этого вопроса, присутствовали либо идеологические подгонки, либо просто деконструкция. И примечательно то, что та традиция, которая представляет собой мечту о Святой Руси, которая пролегает сквозь подвижников Серафима Саровского и Лаврентия Черниговского, сквозь русскую философию Вл. Соловьева и Н. Бердяева, и иже с ними, достигая собой православных «ультрамонтанов» 80-90-х гг., которыми я называю течение православного монархизма и фундаментализма, столь дискредитированного в последние годы политикой РПЦ – эта традиция в основном находилась в противостоянии с государством и официальной Церковью, находилась на маргинезе. Она противостояла Российской империи, как чуждой христианскому идеалу, естественно была в оппозиции советскому режиму, и в 90-х она противостала современной РФ, в которой видела попрание смысла русской государственности, в действительности которой не усматривая ничего христианского. Примечательно, что появление В. Путина в 2000 г. она встретила критически (для проверки моего суждения можно обратиться к публикациям их изданий в духе «Русского дома» или «SOS» в 2000-2004 гг.), отмечая его правление как противное идее Святой Руси как хранительницы Православного христианства. Перелом намечается только около 2004 г., когда происходит раскол в русском ультрамонтанизме (сознательно называю их так по аналогии с католическим ультрамонтанизмом в период І Ватиканского собора), в котором часть идет на союз с новым государством РФ, а другая часть пополняет ряды радикального русского сектанства, которое с времен раскола живилось именно этой частью Церкви, противостоя «русскому» государству – Империи, СССР, РФ как Антихристу.

Подмена понятий

Итак, «русскость» подчиняется «православности=христианскости», а не наоборот. «Русскость» в предельном значении есть вообще ничто, пустая категория без Христа. «Русский» есть «крестоносец», «богоносец», «воин Христа», а если нет – то как по поводу иезуитов: Sint ut sunt, aut non sint! – т.е. если нет, тогда и его, русского, нет (как в популярном мультике о ежике и медвежонке). Это «если Тебя, Христа, нет, тогда и меня нет» — вот фраза чающего Небесного Жениха, промолвленная Русской землей. И эту эпифеноменальность, вторичность и производность русскости от «христовости» нельзя выпускать из мысли, коль скоро целью рефлексии есть действительно понять суть идеи.

Мне скажут, что так можно сказать, что все «миры», где Христианство является руководящим направлением, являются «русскими по духу» и должны войти в РМ? И Но почему тогда не заменить «РМ» на «Христианский мир»? Вопрос требует спокойствия и известной отвлеченности от ассоциаций сегодняшнего. Я призываю отступить в мир метафизической идеи, чтобы вчувствоваться в нее, не вовлекая туда извращений ее воплощения.

Могу сказать — и да, и нет. Коль РМ есть идея Святой Руси, как Идея он теряет четкие собственные грани. В том смысле, что Русский мир есть по самоопределению мир, стремящийся к полноте осуществления Христовой веры и учения, другой мир не должен войти – он уже там. Ибо коль русский есть тот, кто является христианином, христианин уже друг России, он уже наш брат.

Но почему тогда не заменить «РМ» на «Христианский мир»? Это можно сделать, и кажись, придется. Потому что усилиями разных ассоциаций, которые сделали те, кто настолько чрезмерно любил Россию, что готов был приписать ей уже-осуществление Христова идеала, это понятие приобрело тональность этнофилетизма, хотя изначально оно было космополитическим, в котором Россия мыслилась так: «У нас нет собственной сущности, кроме Христа, кроме Правды Божией, в этом единственный наш смысл, без него и нас нет». Но произошла подмена понятий: вместо «Где Христос, там и мы» на «Где мы, там и Христос». Идея Руси как мира, подчиненного Христу, стала идеей РМ, где «Сам Бог у нас», а подлинная христианскость стала пониматься как русскость. Только русский может быть подлинным христианином, и только через Россию, в единстве с нею можно приобщиться вере истинной. Это до боли напоминает католический принцип «Любая Церковь получает свою церковность только в общении с Римским епископом», ко Христу через Папу. Этим с ног на голову переворачивается само изначальное понимание идеи и смысла России=Руси, Русского мира и призвания. Рыцарское служение Истине становится приватизацией ее. И вместо проповеди Христа появляется забота о РМ, о культурной интеграции, о противостоянии ассимиляции в глобализированном мире, попечение о роли народов, их культуры, языках и т.д. … «Оставив Евангелие, пещись о столах»… Ибо как обьяснить столь назойливое попечение Церкви о «русской культуре, государственности, языке»? Вспоминая возглас Доната «Quid imperatori cum Ecclesia!», хочется воскликнуть «Что Церкви к кесареву! — государственности, культуре, языку». Какое дело Церкви к этнокультурным судьбам? Да хоть бы и народы, и страны, и культуры погибали, как это было во времена Августина, прагматика Церкви одна – проповедь Христова Евангелия, и ей в известном смысле безразлична судьба тех культур, где она осуществляет Миссию. Судьба культур – но не личностей, т.е. Церкви безразлично, что там происходит с русской (римской, византийской, сербской, немецкой) государственностью и культурой как культурологическими и социологическими фактами – но как только это касается жизни конкретной личности, ее возможности жить во Христе и общении Церкви, как только процесс угрожает жизни и свободе веры личности, тогда Церковь не может, конечно, молчать, движимая братской любовью и попечением о душах.

Ad unum Christum!

Выход в этом положении, где чистая мечта оказалась опутанной геополитической и этнофилетической прагматикой, усматривается только один – возрождение христоцентричности во всей Церкви. Уйдя из всей этой навязанной игры в «русскость», «украинскость», «либеральность» и «традиционность», в пространство вести о Христе, воспомянув раннехристианский уранополитизм (термин о. Даниила Сысоева), «Для нас всякое отечество чужбина и всякая чужбина – отечество», отбросив любую прагматику, кроме прагматики Христа и Его, прежде всего – Его, Церкви, Церковь смогла бы (возможно) приобрести подлинный авторитет в обществе, став поистине манифестацией Civitas Dei, представляя трансцендентный мир, который своей вестью противостоит суете этого мира. Но пока этот идеал осуществляют только отдельные православные в своей жизни, в то время как социальность Церкви говорит о ином, что вредит как ее имиджу, так и миссии христианина в мире. Единственный выход пока для христианина, для которого православие есть полнота Истины Откровения и который не хочет пренебрегает видимыми пределами Церкви, ставя своим рассуждением на кон свою судьбу (коль «Нет спасения вне Церкви») – воплощать этот идеал в себе и бороться в Церкви за «правое дело», распространяя это христоцентрическое, православное понимание.

One Response to Святая Русь: чаяние Жениха (к размышлениям о Русском мире)

  1. inquisitor:

    Толковая статья. Некоторые политологи во время выборов нового патриарха спрашивали себя: новый патриарх будет влиять на кремль или наоборот? Думаю, что ни то и ни др. Здесь скорее зависимость патриарха от дореволюционного прошлого — монархизм.

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Яндекс.Метрика