Автор: Павел Минка

В православной среде существует очень сильное суеверие, что демократия – это зло, а монархия – это добро. Если спросить о политических взглядах православных, то многие из них ответят, что они – убежденные монархисты. Есть огромный массив православной монархической литературы, посвященной восстановлению монархии на Руси. Один из мифов, который культивируется в этих книгах, заключается в том, что возвращение к монархическому строю означает торжество Святой Руси, и что с ним наступит чуть ли не рай на земле.

Православная Церковь признает за своими прихожанами право исповедовать любые политические взгляды, лишь бы они не вступали в конфликт с верой. Быть монархистом или нет – это право каждого человека. Но в монархических тенденциях, которые существуют в Церкви, есть очень большой деструктивный элемент…

Со времен Константина Великого в богословии вырабатывается идея симфонии государства и Церкви. Состоять в симфонии со всеми конструктивными силами Церковь обязана по своей природе, поскольку в православном вероучении заложена идея преображения человека и окружающего мира. Задача государства, по мнению святых отцов, заключается не в том, чтобы построить рай на земле, а в том, чтобы не допустить ада, и в этом смысле оно выступает конструктивной силой, от сотрудничества с которой Церковь не может отказаться.

Это замечательно красивая теория, но она далеко не полностью воплощалась в реальной жизни. Симфония имела не только положительные стороны, но и негативные, на которые стоит обратить внимание современным православным монархистам, видящим в возвращении к монархии реставрацию Святой Руси. Практика симфонии была во многом удручающе печальной. Государство подавляло Церковь, подчиняло ее, вмешивалось в ее внутренние дела самым неблагополучным образом и делегировало Церкви государственные функции, например, карательную – казнь еретиков. В Социальной концепции Русской Православной Церкви читаем: «Однако симфония в Византии не существовала в абсолютно чистой форме. На практике она подвергалась нарушениям и искажениям. Церковь неоднократно оказывалась объектом цезарепапистских притязаний со стороны государственной власти. Суть их заключалась в том, что глава государства, император, претендовал на решающее слово в устроении церковных дел. Помимо греховного человеческого властолюбия у таких посягательств была еще и историческая причина. Христианские императоры Византии были прямыми преемниками языческих Римских принцепсов, которые среди многих своих титулов имели и такой: pontifex maximus — верховный первосвященник. Всего откровенней и опасней для Церкви цезарепапистская тенденция обнаруживалась в политике императоров-еретиков, в особенности в иконоборческую эпоху»[1].

У Н.Бердяева есть очень резкие, но показательные размышления о темной стороне симфонии: «Tpeтьим иcкyшeниeм, иcкyшeниeм цapcтвoм зeмным, мeчoм Kecapя, импepиaлизмoм coблaзнилocь кaтоличecтвo c eгo пaпoцeзapизмoм и пpaвocлaвиe c eгo цeзapeпaпизмoм. Пpeдeльным и cтpaшным вoплoщeниeм тpeтьeгo coблaзнa былo Pимcкoe гocyдapcтвo, oбoгoтвopившee Kecapя, aбcoлютнoe гocyдapcтвo, нe знaющee ничeгo вышe ceбя, aбcoлютный цeзapизм. Kaзaлocь, тoлькo дoxpиcтиaнcкoe coзнaниe мoглo дoпycтить пoявлeниe Pимa и мeчa Kecapя, тoлькo дo Xpиcтa мoгли oбpaзoвaтьcя вocтoчныe дecпoтии и мoгли вoздaвaть в ниx бoжecкиe пoчecти чeлoвeкy. Xpиcтoc oтвepг иcкyшeниe зeмным цapcтвoм, aбcoлютным гocyдapcтвoм, пpизнaл пoклoнeниe цapю зeмнoмy измeнoй Цapю Heбecнoмy, нo xpиcтиaнcтвo в иcтopии пpиcпocoбилocь к язычecкoмy гocyдapcтвy, ocвятилo мaлo-пoмaлy aбcoлютнoe гocyдapcтвo, yнacлeдoвaннoe oт Pимa, пocлe тoгo кaк цepкoвь пepecтaлa быть гoнимoй гocyдapcтвeннoй влacтью и cдeлaлacь гocпoдcтвyющeй»[2].

Практика симфонии на Руси привела к тому, что государство и Церковь слились, и это слияние оказалось роковым для Церкви. Государство по своей сути – антихристианский институт, потому что оно зиждется на принципе справедливости. Символ законности – слепая Фемида, раздающая «всем сестрам по сережкам». Но Евангелие, по верному замечанию Карсавина[3], отвергает принцип справедливости как низшую ступеньку нравственности. Выше справедливости – милосердие. Государство строится на принципе «казнить, нельзя помиловать», а Церковь — «казнить нельзя, помиловать». Первый человек, вошедший в рай, — это разбойник, справедливо осужденный по закону, но помилованный Христом, отвергающим справедливость в перевес милости.

Окончательное слияние государства и Церкви приводит к уничтожению одной из сторон, потому что они несовместимы в своей глубине и взаимоисключают друг друга.

У Достоевского в «Братьях Карамазовых» эта мысль четко высказана: «Иван Федорович, почтительно и внимательно его выслушав, с чрезвычайным спокойствием, но по-прежнему охотно и простодушно продолжал, обращаясь к старцу:

— Вся мысль моей статьи в том, что в древние времена, первых трех веков христианства, христианство на земле являлось лишь церковью и было лишь церковь. Когда же римское языческое государство возжелало стать христианским, то непременно случилось так, что, став христианским, оно лишь включило в себя церковь, но само продолжало оставаться государством языческим по-прежнему, в чрезвычайно многих своих отправлениях. В сущности так несомненно и должно было произойти. Но в Риме, как в государстве, слишком многое осталось от цивилизации и мудрости языческой, как например самые даже цели и основы государства. Христова же церковь, вступив в государство, без сомнения не могла уступить ничего из своих основ, от того камня, на котором стояла она, и могла лишь преследовать не иначе как свои цели, раз твердо поставленные и указанные ей самим господом, между прочим: обратить весь мир, а стало быть, и всё древнее языческое государство в церковь. Таким образом (то есть в целях будущего), не церковь должна искать себе определенного места в государстве, как «всякий общественный союз» или как «союз людей для религиозных целей» (как выражается о церкви автор, которому возражаю), а, напротив, всякое земное государство должно бы впоследствии обратиться в церковь вполне и стать не чем иным, как лишь церковью, и уже отклонив всякие несходные с церковными свои цели. Всё же это ничем не унизит его, не отнимет ни чести, ни славы его как великого государства, ни славы властителей его, а лишь поставит его с ложной, еще языческой и ошибочной дороги на правильную и истинную дорогу, единственно ведущую к вечным целям. Вот почему автор книги об «Основах церковно-общественного суда» судил бы правильно, если бы, изыскивая и предлагая эти основы, смотрел бы на них как на временный, необходимый еще в наше грешное и незавершившееся время компромисс, но не более. Но чуть лишь сочинитель этих основ осмеливается объявлять, что основы, которые предлагает он теперь и часть которых перечислил сейчас отец Иосиф, суть основы незыблемые, стихийные и вековечные, то уже прямо идет против церкви и святого, вековечного и незыблемого предназначения ее. Вот вся моя статья, полный ее конспект.

— То есть в двух словах,— упирая на каждое слово, проговорил опять отец Паисий, — по иным теориям, слишком выяснившимся в наш девятнадцатый век, церковь должна перерождаться в государство, так как бы из низшего в высший вид, чтобы затем в нем исчезнуть, уступив науке, духу времени и цивилизации. Если же не хочет того и сопротивляется, то отводится ей в государстве за то как бы некоторый лишь угол, да и то под надзором, — и это повсеместно в наше время в современных европейских землях. По русскому же пониманию и упованию надо, чтобы не церковь перерождалась в государство, как из низшего в высший тип, а, напротив, государство должно кончить тем, чтобы сподобиться стать единственно лишь церковью и ничем иным более. Сие и буди, буди!»

Но реализовать план, по которому Церковь преображает и вбирает в себя государство на евангельских принципах – невозможно (хотя бы потому, что вхождение государства в Церковь означает его уничтожение как института ветхозаветного). В истории было наоборот: именно государство проникало в православие и разлагающе подействовало на евангельскую основу Церкви, почти уничтожив ее. Безусловно, в упадке христианской жизни предреволюционного времени, когда слияние государства с Церковью достигло своего апогея, виноваты были и другие факторы, но все же государственное влияние на православие было одним из основных. С самого своего появления симфония разлагающе влияла на Церковь, о чем говорит возникновение монашества как ответа на это разложение, и это продолжалось на протяжении веков до падений православных монархий, освободивших Церковь от рабства государству…

У Льва Тихомирова находим следующие важные размышления: «Создание цезаропапизма уничтожает духовность церкви и создает принудительное господство там, где можно господствовать только добровольно, свободным восприятием духовного влияния.

Истинная Церковь есть та, в которой царствует Бог и воля Божия. Но Господь столь могущественен, что если бы Он желал действовать внешним принуждением, то легко всех бы заставил поступать по Своей воле, без всякого начальства, законов, штрафов, тюрем и т.п. Раз только Церковь прибегает к системе внешнего принуждения, она уже этим одним фактом показывает, что перестает руководствоваться волей Божьей, то есть перестает быть Церковью»[4].

Мережковский с грустью писал о разложении государством Церкви так: «Второе лицо (лицо «грядущего хама», — М.П.) прошлое — рядом  с  нами, лицо православия, воздающего кесарю Божие, той церкви, о которой Достоевский сказал, что она «в параличе»[5].

Государственная церковь, как показал Достоевский, породила тип «семинаристов-карьеристов» — Ракитиных, — людей бездуховных, но стремящихся к карьере епископа исключительно из утилитаристских помышлений. Бердяев, размышляя над деструктивным влиянием монархии на духовность православных, писал: «Как поразительна эта приверженность исторических христиан к благам этого мира, как позорна в этом отношении история духовенства…». А вот свидетельство Мережковского: «Архиереи наши так взнузданы, что куда хошь поведи, жаловался один русский архипастырь XYIII века, и то же самое с еще большим правом могли бы сказать современные архипастыри. Духовное рабство — в самом источнике всякой свободы; духовное мещанство — в самом источнике всякого благородства. Мертвый позитивизм православной казенщины, служащий позитивизму казенщины самодержавной»[7].

Нижайший уровень священства предреволюционного времени можно обнаружить в семинарских воспоминаниях Шадрина: «Не там ли прошли и похоронены лучшие годы весны моей жизни? (речь идет об обучении в духовной семинарии, — М.П.) Не там ли я узнал всю горечь обиды? Не там ли учился пить водку стаканами под монотонные напевы профессиональных проповедников, карьеристов–воспитателей; учился обманывать и лгать и ненавидеть науку; впервые усомнился в истинах веры отцов и научился осуждать служителей церкви? Да, все это было там! Все там, в этих казенных, душных комнатах, под этими тяжелыми сводами средневековья»; «Да простит мне благосклонный читатель, что так долго я заставил его следить за скучной и однообразной жизнью семинарии и за судьбою ничем не выдающегося семинариста. Но что же мне делать, если в современной бурсе я не нашел ярких, интересных образов, не нашел крупных личностей, если жизнь семинариста–бурсака проходит в зубрении до отупения и пьянстве. Измените условия его жизни, дайте ему побольше свободы и света, дайте ему понять, что он тоже человек, равноправный член человеческой семьи, наконец, дайте ему возможность свободно следовать своим прирожденным наклонностям, хотя бы они его выводили и не на ту дорогу, по которой шли его предки, откройте дверь высшей школы, не подгоняйте всех насильственно под монашеский уровень — и вы увидите, что следующий бытописатель бурсы найдет в ней и яркие образы, и крупные характеры. А теперь их нет, читатель. Грустно сознаться в этом, но это так. Да и то сказать: на болоте не растет крепкий, могучий дуб, и в холодном темном подвале не цветут пахучие, яркие цветы»[8].

А вот что пишет о священстве «казенного православия» митрополит Антоний Храповицкий: «…Казенщина все сдавила своею мертвящею рукою. Принцип недоверия ученикам настолько заел школьную жизнь, что последние самым общим правилом своих отношений к школе, к начальству и наставникам ставят тщательное припрятывание всего, что сколько–нибудь касается их личности… Веселый и отзывчивый по природе студент в разговоре с официальным в школе лицом надевает маску педанта и говорит словами прописей… Вся учеба и воспитание духовной школы направляются к тому, что учащийся с детских лет начинает вести двойную жизнь: одну естественную, семейную, которая обнаруживается в его товарищеских отношениях и, пожалуй, у некоторых в богослужении, в молитве: здесь он — русский человек, христианин, православный и евангельский. Другая жизнь — официальная исправность в школьной дисциплине, в ответах из учебника, в писании сочинений и проповедей на темы; здесь вовсе не должно быть вносимо его душевное настроение; он барабанит языком о спасительных плодах Искупления, опровергает Канта, оправдывается перед инспектором во вчерашней неявке ко всенощной, вовсе не соображаясь с действительным настроением души, не спрашивая себя: веришь ли ты тому, что отвечаешь?»[9]

Печальная оценка церковной жизни предреволюционной России дана и Бердяевым: «…Царство Божье в царство кесаря, разделенные Христом, перемешались на Руси: «кесарево» подменило «Божье», «кесарю» было воздаваемо «Божье». Но всякое сотворение себе кумира и всякого подобия на земле порабощает, лишает свободы. Лишь поклонение единому, живому Богу делает людей свободными. С тех пор как самодержавная царская власть превратилась в идол, в кумир не только для жизни мирской, государственной, но и для жизни религиозной, церковной, Церковь русская потеряла свободу, попала в рабство. Православный Достоевский говорил, что русская церковь в параличе с Петра Великого. Славянофилы Хомяков, Ю.Самарин и И.Аксаков и пророк вселенского христианства Вл. Соловьев много писали о ненормальном положении русской церкви в русском государстве, о ее пленении государственной властью. Оффициальная русская церковь превратилась в ведомство, в министерство православного исповедания. В последние годы царствования Николая II это унижение и порабощение церкви достигло размеров небывалых. Высшая церковная иерархия, поклонившаяся кесарю, как Богу, попала во власть проходимца и хлыста Григория Распутина. Благодаря его исключительному влиянию на царя и царицу почти весь состав св. Синода сделался «григорианским», а не православным, он состоял из ставленников Григория Распутина. Митрополит петроградский Питирим и митрополит Московский Макарик были «григорианского» вероисповедания. Высшая церковная иерархия, лишенная всякого чувства церковного достоинства, так же утонула в стихии распутинства, как и высшая бюрократия. Она давно уже потеряла всякое духовное влияние на народ. К св.Синоду с презрением относились лучшие православные люди, верующие не за страх, а за совесть. Православные миссионеры, которые были такими же агентами развращенной государственной власти, как и жандармы и сыщики, отравляли религиозную жизнь народа, внушали отвращение к церкви, их деятельность вела к отпадению от церкови и росту сектантства. Появилось выражение «оффициальная Церковь» и оно заслонило собой истинную, вечную Церковь Христову, оно для многих сделало невозможной жизнь в Церкви»[10].

Итак, чаять реставрацию православной монархии – значит не понимать ошибок прошлого, связанных с симфонией. Это означает возвращение к «казенному православию» и затуханию духовной жизни внутри самой Церкви…

*

Есть еще один аспект деструктивности монархических тенденций в православии. Он связан с тем, что часто они исходят из круга тех верующих, которых можно условно назвать «православными манихеями»…

Православие имеет два ярко выраженных лица (хотя есть и третье, объединяющее элементы первого и второго) — на протяжении истории Церкви можно увидеть деление православных на две группы…

Первая группа – это по-настоящему православные верующие и по мысли, и по духу. Чувство, которое сопутствует их духовности, — это радость, которая, правда, часто смешана с печалью о своих грехах, формируя то, что называется в церковной среде радостопечалием. Человек для них – это образ Божий, который искажен, и стремление в исправлении и преображении себя путем Евхаристии, достижение богоподобия является основой их жизни. Любовь – это то, к чему они стремятся или чего достигли уже не на словах, но на деле…

Мир для этих православных – многоцветен, а не черно-белый, т.е. они видят проявления Бога в той или иной степени во многих явлениях…

Для второй группы, которую можно условно назвать «православными манихеями», характерно сектантское черно-белое виденье мира и чувство ненависти ко всему, что не есть Церковь (в их узком понимании). Все, что за порогом Храма, — сплошной сатанизм, «мир». Околохристианская (или даже христианская в обличье многих русских писателей, философов и т.д.) и светская культуры – это семена сатаны (именно этим объясняется их крайнее невежество и необразованность). Светские праздники, даже вполне положительные, — дело рук антихриста.

Православные манихеи по своему духу фарисеи, обращающие всю свою энергию на исполнения всевозможных второстепенных религиозных предписаний, которые по своей сути являются средством, но для них – целью. Они не мыслят религиозную жизнь в евангельской свободе. Любая свобода, будь то свобода от грех или творческая, невыносима для них…

У православных манихеев либо полностью, либо почти безрадостная духовность. Они всегда строги или даже подавлены. В человеке они видят только грязь, забывая, что он является образом Божиим. Именно это приводит к тому, что они не живут стабильной евхаристической жизнью, считая себя недостойными ее. Евангелие – это книга, которую они либо не читают, либо совсем не понимают, потому что их духовность не совместима с Радостной Вестью апостолов. Круг литературы, к которой обращаются православные манихеи, содержит в себе поиски антихриста и дьявола, который грезится им во всем и во всех.

Об этой группе верующих Бердяев писал так: «Человек, в котором нетерпимость дошла до каления. фанатизма, подобно ревнивцу, всюду видит лишь одно, лишь измену, лишь предательство, лишь нарушение верности единому, он подозрителен и мнителен, всюду открывает заговоры против излюбленной идеи, против предмета своей веры и любви. Человека фанатически нетерпимого, как и ревнивца, очень трудно вернуть к реальностям. Фанатик, одержимый манией преследования, видит вокруг козни диавола, но он всегда сам преследует, пытает и казнит. Человек, одержимый манией преследования, который чувствует себя окруженным врагами, -очень опасное существо, он всегда делается гонителем, он-то и преследует, а не его преследуют.

Фанатики, совершающие величайшие злодеяния, насилия и жестокости, всегда чувствуют себя окруженными опасностями, всегда испытывают страх. Человек всегда совершает насилия из страха. Аффект страха глубоко связан с фанатизмом и нетерпимостью. Излечение от страха и было бы излечением от фанатизма и нетерпимости. Фанатику диавол всегда кажется страшным и сильным, он верит в него более, чем в Бога. Фанатизм имеет религиозные истоки, но он легко переходит на сферу национальную и политическую. Национальный или политический фанатик также верит в диавола и его козни, хотя бы религиозная категория диавола была ему совершенно чужда. Против сил диавола всегда создается инквизиция или комитет общественного спасения, всесильная тайная полиция, чека. Эти страшные учреждения всегда создавались страхом диавола. Но диавол всегда оказывался сильнее, он проникал в эти учреждения и руководил ими.

Нет ничего страшнее страха. Духовное излечение от страха нужнее всего человеку. Нетерпимый фанатик совершает насилие, отлучает, сажает в тюрьмы и казнит, но он, в сущности, слабый, а не сильный, он подавлен страхом и сознание его страшно сужено, он меньше верит в Бога, чем терпимый. В известном смысле можно было бы сказать, что фанатическая вера есть слабость веры, безверие. Это вера отрицательная. Архимандрит Фотий эпохи Александра I верил главным образом в диавола и антихриста. Сила Бога представлялась ему ничтожной по сравнению с силой диавола. Инквизиция так же мало верит в силу христианской истины, как гепеу (ГПУ — главное политическое управление — Прим. ред.) мало верит в силу коммунистической истины. Фанатическая нетерпимость есть всегда глубокое неверие в человека, в образ Божий в человеке, неверие в силу истины, т.е., в конце концов, неверие в Бога. Ленин так же не верил в человека и в силу истины, как и Победоносцев: они одной расы. Человек, допустивший себя до одержимости идеей мировой опасности и мирового заговора масонов, евреев, иезуитов, большевиков или оккультного общества убийц, — перестает верить в Божью силу, в силу истины и полагается лишь на собственные насилия, жестокости и убийства. Такой человек есть, в сущности, предмет психопатологии и психоанализа…

Для фанатика не существует многообразного мира. Это человек, одержимый одним. У него беспощадное и злое отношение ко всему и всем кроме одного. Психологически фанатизм связан с идеей спасения или гибели. Именно эта идея фанатизирует душу. Есть единое, которое спасает, все остальное губит. Поэтому нужно целиком отдаться этому единому и беспощадно истреблять все остальное, весь множественный мир, грозящий погибелью. С гибелью, связанной с множественным миром, связан и аффект страха, который всегда есть в подпочве фанатизма…

Фанатик всегда нуждается во враге, всегда должен кого-либо казнить…»[11].

Эти два лица православия выражены еще Достоевским в образах старца Зосимы и отца Ферапонта. «Дело в том, — писал Розанов, размышляя над этими образами, — что у меня уже давно в душе стоят, в нерешенном споре, две фигуры из Достоевского — отца Зосимы и отца Ферапонта. Читатель, вероятно, помнит их. Зосима — благостный старец… «Братья,— учил он,— не бойтесь греха людей, любите человека и во грехе его: ибо сие уже подобие Божеской любви и есть верх любви на земле. Любите все создание Божие: и целое и каждую песчинку. Каждый листик, каждый луч Божий любите. Любите животных, любите растения, любите всякую вещь. Будешь любить всякую вещь — и тайну Божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно начнешь ее познавать все далее и более, на всякий день. И полюбишь наконец весь мир уже всецелою, всемирною любовью. Животных любите: им Бог дал начало мысли и радость безмятежную. Не возмущайте же ее, не мучьте их, не отнимайте у них радости, не противьтесь мысли Божией. Человек, не возносись над животными: они безгрешны, а ты со своим величием гноишь землю своим появлением на ней и след свой гнойный оставляешь после себя — увы, почти всяк из нас! — Деток любите особенно, ибо они тоже безгрешны, яко ангелы, и живут для умиления нашего, для очищения сердец наших и как некое указание нам. Горе оскорбившему младенца! А меня отец Анфим учил деток любить: он, милый и молчащий в странствованиях своих, на поданные ему грошики им пряничков и леденцу, бывало, купит и раздает; проходить не мог мимо деток без сотрясения душевного: таков был человек.

…отец Ферапонт… — обратный полюс Зосимы, его благости, его отсутствию тягостного ощущения греха. По Ферапонту, мир именно подавлен грехом; и символ его, выражение его, «бес», является чем-то везде присутствующим. Угрюмый, одинокий, он является в келью Зосимы с обличениями. В невероятно дикой сцене Достоевский нарисовал его фигуру во весь рост; во весь рост нарисовал его духовный образ. «Извергая — извергну!» «Сатана — изыди! сатана — изыди!» — повторял он, крестя все углы и стены комнаты, по его уверению наполненной «чертями», которых напускал сюда Зосима и «днесь сам провонял от них». Тяжелые вериги завистливого постника звенели при каждом его движении, внушая почтительность наполнившему келью народу. «Постов не содержал по чину схимы своей!» — гремел Ферапонт. Наконец, выйдя из кельи, он повалился с воплем на землю и, обращаясь к заходящему солнцу, возопил:
— Мой Господь победил! Христос победил заходящу солнцу.
— Вот кому сидеть в старцах! вот кто свят,— заговорила толпа, умиляясь и приходя в исступление: исступление уже не умиления к миру, а строгости к миру; не в восторг вездеприсутствия Бога, а в страх вездеприсутствия дьявола»[12].

Именно из ненависти к окружающему миру православных манихеев, которая обусловлена черно-белым мышлением, рождается чаянье православной монархии во главе с православным царем, который бы покарал всех инакомыслящих и инакоживущих. В церковных лавках можно найти большой массив монархической литературы, предлагающей построить в России что-то вроде сталинского государства без демократических свобод, в котором бы была идеологическая цензура, а православие навязывалось подобно социалистической идеологии при Сталине. Отголоском этого являются «Казачьи заповеди» Союза Казачьих войск России и Зарубежья, в которых сказано: «Еретиков, поднявших вой на веру Православную и Царствие Российское — не слушай, но если они придут на земли твои проповедовать ученья свои — гони мечом и топи в реке. Карай сурово зло, насилие, обман, похоть грязную, пьянство — похоть грязную»[13].

Воплотить монархию на основе ненависти к «греху инакомыслия» — это путь, который не соответствует Евангелию…

[1] Основы социальной концепции Русской Православной Церкви // http://www.patriarchia.ru/db/text/141422.html

[2] Бердяев Н.А. Великий Инквизитор // vehi.net

[3] Гольман.П.М. Русское государство в трудах религиозных философов. М., 1996. С.56.

[4] Тихомиров Л. Монархическая государственность. М., 1995. С.13.

[5]Мережковский Д.С. Грядущий хам. М., 1996. С 15.

[6] Бердяев Н.А. Новое религиозное сознание и общественность // http://www.krotov.info/library/02_b/berdyaev/1918_278.html

[7] Мережковский Д.С. Грядущий хам. М., 1996. С 15.
[8] Епископ Иларион (Алфеев). Православное богословие на рубеже столетий // http://www.wco.ru/biblio/books/alfeev3/Main.htm

[9] Там же.

[10] Бердяев Н.А. Свободная Церковь // http://www.krotov.info/library/02_b/berdyaev/1917_002.html

[11] Бердяев Н. О фанатизме, ортодоксии и истине // vehi.net

[12]Розанов В.В. Религия. Философия. Культура. М.: Республика, 1992. С.246-247.

[13]Сайт Союза Казачьих войск России и Зарубежья // http://mid-skvriz.com/php/zap.php

»crosslinked«

One Response to Деструктивные тенденции православного монархизма

  1. Вк:

    Достала уже это политика богословы чем вы там занимаетесь???

Добавить комментарий

Яндекс.Метрика