Автор: Павел Минка


В разные времена предпринимались попытки осмыслить историю, выявить смысл событий. Так родились три фундаментальные модели истории – перманентизм, регресс и прогресс. Существуют различные интерпретации этих моделей, одна из которых принадлежит библейским авторам и святым отцам (объектом их интереса являются отношения Бога и человека на протяжении истории), но перед тем, как раскрыть сущность каждой из этих моделей с позиции православной традиции, стоит отметить, что в ней все они принимаются как истинные, не смотря на то, что противоречат одна другой. Но в этом нет ничего странного, потому что сама жизнь — очень сложное явление, состоящее из противоречий. Об этом хорошо сказал Бердяев в контексте размышлений о творчестве Януса русской религиозной философии В.Розанова: «Розанов не боится противоречий, потому что противоречий не боится биология, их боится лишь логика. Он готов отрицать на следующей странице то, что сказал на предыдущей, и остается в целостности жизненного, а не логического процесса»[1].

Давайте же теперь рассмотрим православные модели истории поочередно.

* * *

Перманентизм – это модель истории, с позиции которой человек в своей сущности не меняется. Могут изменяться формы общества и «декорации» — внешний мир (раньше, например, строили замки, а теперь – небоскребы). Но человек остается таким, каким он был. Библейским перманентистом был Соломон (или Екклесиаст), который писал: «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, — все суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои. Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь. Все вещи — в труде: не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас[2].  Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после. Я, Екклесиаст, был царем над Израилем в Иерусалиме;  и предал я сердце мое тому, чтобы исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом: это тяжелое занятие дал Бог сынам человеческим, чтобы они упражнялись в нем. Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, все — суета и томление духа!» (Екк.1:2-14).

Перманентизм иначе называют «моделью циклов» (греч. kyklos — круг). Т.е. история имеет циклический (круговорот) характер. Екклесиаст об этом писал так: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру» (Екк.3:1-8).

Но не стоит видеть в этих словах Екклесиаста точно такое же понимание перманентизма, что встречается вне ветхозаветной религии и вообще христианства. Здесь не идет речь, например, о переселении душ (Ветхий Завет не знает этой идеи, в Новом же она категорически отрицается: «человекам положено однажды умереть, а потом суд» (Евр.9:27). Также здесь не говорится и о «вечном возвращении» (если понимать его как повторение жизни бесконечное количество раз до мельчайших подробностей), с которым не соглашаются многие христианские писатели, в частности Ориген: «Что же касается тех, которые утверждают полное сходство и равенство миров между собой, то я не знаю, какими доказательствами они могут подтвердить это (предположение). Ведь если (будущий) мир во всем будет подобен (настоящему), то, значит, в том мире Адам и Ева сделают то же самое, что они уже сделали; значит, там снова будет такой же потоп и тот же Моисей снова изведет из Египта народ в количестве почти шестисот тысяч, Иуда так же предаст во второй раз Господа, Павел во второй раз будет хранить одежды тех, которые камнями побивали Стефана, — и все случившееся в этой жизни случится снова. Но я не думаю, чтобы можно было подтвердить это каким-либо доводом, коль скоро верно, что души управляются свободой произволения и как свое совершенствование, так и свое падение производят силой своей воли… То же, что говорят эти самые мужи, похоже на то, как если бы кто-нибудь стал утверждать, что если меру хлеба рассыпать по земле, то может случиться, что и во второй раз падение зерен будет то же самое и совершенно одинаковое (с падением их в первый раз), так что каждое отдельное зерно и во второй раз, высыпавшись, может лечь близ этого же зерна, рядом с которым оно было некогда в первый раз, и что вся мера во второй раз может рассыпаться в таком же порядке и образовать такие же фигуры, как и в первый раз. С бесчисленными зернами меры (хлеба) это, конечно, совершенно не может случиться, хотя бы ее рассыпали непрестанно и непрерывно в течение многих веков. Точно так же, по моему мнению, невозможно и то, чтобы мир был восстановлен во второй раз в том же самом порядке, с теми же самыми рождениями, смертями и действиями. Миры могут существовать только различные, с значительными переменами… Но каково именно число и состояние (миров), этого, признаюсь, я не знаю…»[3]

И, конечно же, Екклесиаст совершенно не подразумевал принца Чарльза в своей книге, не смотря на следующее: в 1981 году принц Чарльз женился. В том же году Ливерпуль стал чемпионом Европы по футболу. В том же году Австралия проиграла Ashes. И в том же году умер папа римский… Спустя двадцать с лишним лет история повторилась: в 2005 году принц Чарльз снова женился, Ливерпуль стал чемпионом Европы, Австралия –проиграла Ashes, и, конечно же, умер папа римский. В связи с этим я считаю необходимым немедленно предупредить папу римского, если принц Чарльз надумает снова женится…

Так что же имел ввиду Екклесиаст? Он пишет о том, что мир людей не меняется. «Механизм» человека остается одним и тем же во все времена – он всегда любил и ненавидел, всегда надеялся и отчаивался, был щедрым и завидовал, творил добро и творил зло. Если мы всмотримся в историю, то сможем провести бесконечное количество параллелей между людьми разных эпох. Да, они могут носить разную одежду, пользоваться разными вещами, время и образ жизни могут наложить на них свои отпечатки, но в сущности своей, в своем «устроении» люди – не меняются.

В связи с этим возникает печальная мысль, что если бы в нашем прогрессивном XXI веке состоялось второе пришествие Христа, но не «во славе своей», как это обещано апостолом Иоанном, а в «образе раба», как это произошло две тысячи лет назад, то Его бы неминуемо казнили. Это отчетливо понимал Достоевский – автор Легенды о Великом Инквизиторе, в которой описывается появление Христа в Испании XVI века. Достоевский пишет, что Он исцеляет людей, воскрешает маленькую девочку на глазах у огромной толпы… «В народе смятение, крики, рыдания, и вот, в эту самую  минуту  вдруг  проходит мимо собора по площади сам кардинал великий инквизитор. Это девяностолетний почти старик, высокий и прямой, с иссохшим лицом, со впалыми глазами, но из которых еще светится как огненная искорка блеск. О, он не в великолепных кардинальских одеждах своих, в каких красовался вчера пред народом, когда сжигали врагов Римской веры, — нет, в эту  минуту он лишь в старой, грубой  монашеской своей рясе. За ним в известном расстоянии  следуют мрачные помощники и рабы его и «священная» стража. Он останавливается пред толпой и наблюдает издали. Он все видел, он видел, как поставили гроб у ног его, видел, как воскресла девица, и лицо его омрачилось. Он хмурит седые густые брови свои, и взгляд его сверкает зловещим огнем. Он простирает перст свой и велит стражам взять его. И вот, такова его сила и до того уже приучен, покорен и трепетно послушен ему народ, что толпа немедленно раздвигается пред стражами, и те, среди гробового молчания, вдруг наступившего, налагают на него руки и уводят его. Толпа моментально вся как один человек склоняется головами до земли пред старцем-инквизитором, тот молча благословляет народ и проходит мимо. Стража приводит пленника  в тесную и мрачную сводчатую тюрьму в древнем здании святого судилища и запирает в нее. Проходит день, настает темная, горячая и «бездыханная» севильская ночь. Воздух «лавром  и лимоном пахнет». Среди глубокого мрака вдруг отворяется железная дверь тюрьмы, и сам старик великий инквизитор со светильником в руке медленно входит в тюрьму. Он один, дверь за ним тотчас же запирается. Он останавливается при входе и долго, минуту или две, всматривается в лицо его. Наконец тихо подходит, ставит светильник на стол и говорит ему:

— Это ты? ты? — Но не получая ответа быстро прибавляет: —  Не отвечай, молчи. Да и что бы ты мог сказать? Я слишком знаю, что ты скажешь. Да  ты  и права не имеешь ничего прибавлять к тому, что уже сказано тобой  прежде. Зачем же ты пришел нам мешать? Ибо ты пришел нам мешать и сам это знаешь. Но знаешь ли, что будет завтра? Я не знаю, кто ты, и знать не хочу: ты  ли  это или только подобие его, но завтра же я осужу и сожгу тебя на  костре, как злейшего из еретиков, и тот самый народ, который сегодня целовал твои ноги, завтра же, по одному моему мановению бросится подгребать к твоему костру угли, знаешь ты это?  Да,  ты  может  быть  это  знаешь,  — прибавил  он  в проникновенном раздумьи, ни на мгновение не отрывался  взглядом от своего пленника»[4].

Бердяев назвал Легенду о Великом Инквизиторе «универсальной». В ней, по его слову, черпаются «вечные поучения»[5]. То, что было сказано две тысячи лет назад апостолом Иоанном, остается актуальным и сегодня: «Суд же состоит в том, что свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы» (Ин.3:19).

Поэтому, нет ничего странного в том, что в фильме «Иисус Христос – суперзвезда» Нормана Джуйсона (1973 год), снятом на основе известной одноименной рок-оперы, Иисуса окружают люди в современных для 70-х одеждах, солдаты в касках и с автоматами, ездят танки…

Давайте теперь посмотрим на церковную жизнь верующих разных поколений «глазами» Екклесиаста.

Если говорить об общей духовности православных в разные века, то она остается на одном и том же уровне. Есть распространенное мнение среди церковных людей, что в прошлом чуть ли не все христиане были святы (особенно, в апостольский период), а сейчас – сплошь и рядом падение духовной жизни. Но, как и раньше Церковь состояла из грешников, и при этом знала святость многих своих чад, так и сейчас.

Например, ІІ век христианства был отмечен сонмом мучеников за Христа, но при этом известны и горькие слова мужа апостольского Климента Римского: «Вся слава и широта дана была вам, и исполнилось, что написано: «он ел и пил, разжирел и растолстел, и сделался непокорен возлюбленный» (Втор 32:15). А отсюда ревность и зависть, вражда и раздор, гонение и возмущение, война и плен. Таким образом, люди бесчестные восстали против почтенных, бесславные против славных, глупые против разумных, молодые против страших. Поэтому удалились правда и мир, — так как всякий оставил страх Божий, сделался туп в вере Его, не ходит по правилам заповедей Его, и не ведет жизни, достойной Христа, но каждый последовал злым своим похотям, допустив снова беззаконную и нечестивую зависть, чрез которую и смерть вошла в мир»[6].

В православии особо почитают святого Иоанна Златоуста, жившего в так называемый «золотой век патристики». Вот что он пишет о Церкви своего времени: «Кто не изумится милосердию Его? Христиане губят принадлежащее Христу более врагов и неприятелей, а Он, Благий, еще милосердствует и призывает к покаянию. Слава Тебе, Господи, слава Тебе!»[7]

Если прыгнуть во времени в недавний для нас ХХ век, то он подарил миру целый сонм святых – тысячи и тысячи новомучеников и исповедников за веру. Но при этом в теле Церкви была и болезнь, о чем Д.С.Мережковский писал так: «Второе лицо (лицо «грядущего хама», — М.П.) прошлое — рядом  с  нами, лицо православия,  воздающего кесарю  Божие, той церкви, о которой Достоевский  сказал, что она  «в параличе». «Архиереи  наши  так взнузданы, что куда хошь поведи», жаловался один русский архипастырь XYIII века, и то же самое с еще большим правом могли бы сказать современные архипастыри. Духовное рабство — в самом источнике всякой свободы; духовное мещанство — в самом источнике всякого благородства. Мертвый позитивизм православной казенщины, служащий позитивизму казенщины самодержавной»[8].

Церковь XXI века – это тоже Церковь грешников. Но и Церковь святых. Грехи православных – не новость. Но я вижу и покаяние. И вижу много святости. Мое наблюдение современной церковной жизни (это то, что сокрыто от глаз самодовольных критиков, которые упоительно любят обливать грязью и наших батюшек, и наших мирян, и православие в целом) свидетельствует о том, что в Церкви больше грязи, чем пишет «либеральный журналист», но в ней есть и то, чего нет нигде – в ней есть святость…

…Стоишь в храме на вечерне, в молитвенной тишине гасят свечи, и через несколько секунд слышишь монотонный голос, читающий Шестопсалмие (привожу на русском языке): «Господи! как умножились враги мои! Многие восстают на меня многие говорят душе моей: «нет ему спасения в Боге». Но Ты, Господи, щит предо мною, слава моя, и Ты возносишь голову мою. Гласом моим взываю к Господу, и Он слышит меня со святой горы Своей» (Пс.3:2-5). Давид жил три тысячи лет назад, но эти чувства, которые он выразил в своей молитве, остаются очень близкими и понятными не только для меня, но и для каждого православного…

Приведу еще один пример неизменности церковной жизни. По книгам можно узнать о людях, которые их читают. Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты. Книги могут рассказать об области интересов человека, о его вкусах и т.д. Возьмите статистику продаж любого книжного магазина, посмотрите, что пользуется наибольшим спросом, что менее популярно, а что пылится на полках, и вы поймете, какие идеи владеют умами…

Что же расскажет нам православная литература о церковной жизни? Тот факт, что писания святых разных веков остаются на одном уровне, т.е. их размышления– «на одной волне», советы – почти одинаковы, свидетельствует о неизменности духовной жизни в православии.

В Церковь всегда входили люди с одними и теме же проблемами и забобонами. Любой священник с достаточно большим опытом служения может сказать, что люди и 10, и 20 лет назад приходили с теми же вопросами и переживаниями, что и сейчас. Грехи на исповедь прихожане приносят те же, что и 100, 500, 1000 лет назад. И учатся бороться с ними по «методике» святых, живших века или даже тысячелетия назад.

В ранней Церкви прозвучали горькие слова апостола Павла: «Я разумею то, что у вас говорят: «я Павлов»; «я Аполлосов»; «я Кифин»; «а я Христов» (1 Кор.1:12). И в истории Церкви, и сейчас мы тоже находим отсутствие единства ее чад. Конечно, разнообразие должно быть, по слову блаженного Августина: «В главном – единство, во второстепенном — различие, и во всем любовь»[9]. Но наше разнообразие иногда посягает на главное… Так, совсем недавно в Русской Православной Церкви чуть не случился ряд расколов по разным мотивам: ИНН как печать зверя, царь Николай как соискупитель грехов и т.д.

И в апостольское время, и сейчас есть люди, которые заходят в храм, чтобы «зарядиться энергией под куполом», «растопырить чакры» и т.д. – люди с магическим сознанием (в древности их называли гностиками, сейчас – это последователи идей оккультного движения «Новая эра»).

И апостолы, и великие святые прошлого, и мы обречены наблюдать феномен «бабушек»: «Негодных же и бабьих басен отвращайся, а упражняй себя в благочестии! (1 Тим.4:7); «Мы — галилеяне, люди презренные, ученики рыбарей, мы, которые заседаем и поем псалмы вместе со старухами» (св. Григорий Богослов)[10].

Если же говорить о цикличности истории Церкви, то этот вопрос является крайне трудным. С одной стороны, можно отчетливо увидеть в ней циклы (например, «время разрушать, и время строить» — период гонений на Церковь и следующий за ним период ее мирного развития), с другой же, ее жизнь выглядит в целом хаотичной. Попытки найти закономерность цикличности не только истории Церкви, но вообще всемирной истории, далеки от совершенства: «Эта идея (т.е. «теория циклов», перманентизм) присутствует у многих историков, начиная с Ибн Халдуна и Джамбаттисты Вико до О.Шпенглера и А.Тойнби. Она неверна, если прилагать ее к социальной истории человечества, неточна – при разработке истории отдельных государств, но применима – при изучении процессов этногенеза, разумеется, с существенными поправками.

Во-первых, «конец» не всегда знаменует появление «начала». Этносы и суперэтнические культуры возникают не только тогда, когда кончается предшествующий цикл развития, а иногда через значительный промежуток времени после его конца. Стремление усмотреть строгий ритм не подтверждается фактами. Так, византийский этнос возник в эпоху расцвета эллино-римского, и несколько веков они сосуществовали. Мусульманский суперэтнос заставил потесниться и византийский, и романо-германский, одновременно поглотив среднеперсидский (сасанидский Иран и Согдиану). А между хуннами и тюрками, тюрками и монголами лежали века безвременья, когда степь заселяли реликтовые этносы. Видимо, дело обстоит сложнее, или, скорее, причина этногенеза не в ритме истории этносов.

Во-вторых, обычное деление процесса на три стадии – подъем, расцвет и упадок – не отвечает на простой вопрос: подъем или упадок чего? Уровень жизни колеблется независимо от этих стадий, расцветы культуры не совпадают с благоприятной экономической или политической конъюнктурой, мощь государства – не всегда показатель легкой жизни: при Наполеоне французам было очень тяжко – не было ни сахара, ни кофе, ни шерстяных тканей. Короче говоря, качественные оценки неизбежно субъективны и не могут приниматься в расчет при описании явлений природы, к коим относится этногенез. И, наконец, где граница между социальным и биологическим и в отдельном человеке, и в общественном коллективе? Она лежит, с одной стороны, внутри человеческого тела, а с другой – далеко за его пределами. Анатомия, физиология, рефлексология, генетический код – все это не социально, а биологично, биохимично и даже биофизично. И наоборот, характер развития государственных отношений, политические запросы, этические и эстетические идеалы несводимы к биологическим и географическим факторам, но являются плодом общественного развития. Сочетание изучения этих двух линий развития позволяет воссоздать историю отдельных этносов, а если к этому присовокупить историю ландшафтов и историю культуры, то это будет уже этническая история»[11].

Но если говорить о цикличности не истории Церкви непосредственно, а жизни каждого православного, то здесь все просто. Онараскрывается в евангельской притче о блудном сыне. Циклы жизни церковного человека – греховное падение (убегание Бога), и покаянное возвращение к Господу. Каждый православный стремиться жить так, чтобы последним в его жизни был именно цикл «дружбы» с Богом, который перерастает в Вечность за порогом смерти[12]. Екклесиаст писал об этом так: «Выслушаем сущность всего: бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом все для человека» (Екк.12:13).

Перманентизм, как уже сказано выше, не является единственной православной моделью истории. Давайте теперь рассмотрим регресс и прогресс. Но перед тем, как перейти непосредственно к регрессу, стоит сказать, что именно христианство приносит в мир линейное восприятие истории (особая заслуга в таком ее осмыслении принадлежит блаженному Августину). В Библии история имеет свое начало (создание мира) и конец (второе пришествие Христа).

* * *

С позиции регресса история – это путь вниз, падение, разрушение, распад и т.д. Уже на первых страницах Библии мы сталкиваемся с деградацией человека в духовной области, которая в богословии называется грехопадением. Первозданный человек не был совершенным в том плане, что не находился в максимально близком общении с Богом. Он должен был свободно избрать Бога, полюбить Его[13], и таким образом достигнуть полноты бытия. Это путь вверх. Но Адам не пошел по этому пути… В акте грехопадения первочеловек встал на путь, ведущий вниз, на путь духовного регресса.

На следующей странице Библии рассказывается о Каине и Авеле. Их взаимоотношения заканчиваются убийством Авеля братом из-за зависти…

Далее в Книге книг мы читаем печальные слова: «И увидел Господь [Бог], что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время; и раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своем. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их» (Бт.6:5-7). А в следующей главе Библии говорится о всемирном потопе…

Ветхий Завет печален в своей статистике – в разные времена, которые он описывает, праведники исчисляются единицами (Ной, Авраам, Иов и т.д.). Все отпали от Бога и начали служить богам. Собеседников у Бога почти не осталось…

Происходит деградация не просто в духовной области, но и в человеческой природе, например, если Адам прожил девятьсот тридцать лет, то уже во времена Ноя жизнь человека составляет сто двадцать…

Если взять новозаветные времена, то здесь тоже можно наблюдать деградацию духовности. Последняя книга Библии – Апокалипсис – говорит о поражении христианства и торжестве антихриста.

Знамения вpемени говоpят

Что на поpоге великая война,

Все пpедыдущие — лишь pепетиции,

Такой войны не знала Земля.

И будет Hюpенбеpг обязательно

Hад всеми победителями,

И над каждым, кто сдал свой Бpест на милость

Последним земным хозяевам.

А.Непомнящий.

О нашем поражении (танцуй пока)

Этот путь к Апокалипсису начался еще в древности. Живший немного позже апостольских времен святой Киприан Карфагенский замечает: «Ведь стали же все заботиться о приумножении наследственного своего достояния и, забыв о том, как поступали верующие при апостолах и как всегда поступать должны, с ненасытным желанием устремились к увеличению своего имущества. Не заметно стало в священниках искреннего благочестия, в служителях — чистой веры, в делах — милосердия, в нравах — благочиния. Мужчины обезобразили свою бороду, женщины нарумянили лица. Глаза — творение рук Божиих — искажены; волосы украшены ложью. Прибегают к коварным плутням для уловления сердец простых людей, обольстительными приманками завлекают братьев. Заключают супружеские союзы с неверными, члены Христовы предлагают язычникам. Не только безрассудно клянутся, но и совершают клятвопреступление. С гордой надменностью презирают предстоятелей церкви, ядовитыми устами клевещут друг на друга, упорной ненавистью производят взаимные раздоры. Весьма многие епископы, которые должны увещевать других и быть для них примером, перестав заботиться о божественном, стали заботиться о мирском: оставивши кафедру, покинувши народ, они скитаются по чужим областям, стараясь не пропустить торговых дней для корыстной прибыли, и, когда братья в Церкви алчут, они, увлекаемые любостяжанием, коварно завладевают братскими доходами и, давая чаще взаймы, увеличивают свои барыши. Чего же претерпеть не заслуживали мы за такие грехи, когда еще прежде, в предостережение наше, высказано было следующее божественное определение: аще оставят закон Мой и в судбах Моих не пойдут; аще оправдания Моя осквернят и заповедей Моих не сохранят: посещу жезлом беззакония их и ранами неправды их (Пс. 88, 31 -33)? Все это предвозвещено и заранее нам предсказано. Но мы, не заботясь о данном нам законе и об исполнении его, презрев веления Господни, сделали нашими грехами то, что для исправления преступления и для божественного испытания потребовались более жестокие средства. И тут-то, хотя бы поздно, обратиться нам к страху Господню, чтобы терпеливо и мужественно подвергнуться этому нашему исправлению и испытанию божественному — так нет! Тотчас, при первых словах угрожающего врага, большое число братьев продало свою веру и, не быв опрокинуто бурей гонения, само себя низвергло добровольным падением»[14].

И подобного рода горькие слова есть у многих святых, живущих в разные века. Но не стоит печалиться – в мире противоречий регресс соседствует с прогрессом…

* * *

Прогресс – это постепенное развитие, усовершенствование. Можно говорить о том, что отношения человека и Бога постепенно прогрессировали, и в Иисусе Христе они достигли полноты.

С первых страниц Библии Бог все больше и больше Себя открывает. Ветхий Завет переполнен всевозможными вопросами и поразительными интуициями (в большей степени – о Мессии). Ответы, «расшифровки» даются постепенно Богом. Ответом ответов мы можем назвать Евангелие.

Но Библия не является окончанием «священного прогресса», хотя и играет важнейшую в нем роль. Развитие Церкви в истории продолжается…

«Он же сказал: чему подобно Царствие Божие? и чему уподоблю его? Оно подобно зерну горчичному, которое, взяв, человек посадил в саду своем; и выросло, и стало большим деревом, и птицы небесные укрывались в ветвях его» (Лк.13:17,18).

Две тысячи лет назад Христос посадил зернышко Царствия Божьего, из которого до сих пор продолжает расти прекрасное Древо. Православие призвано к преображению мира, божественные энергии должны прорваться во все сферы жизни человека и общества. Бердяев назвал это «новыми излияниями Духа Святого»: «Пневматологическая теологоия, ожидание нового излияния Духа Святаго в мире легче всего возникает на православной почве. Это замечательная особенность Православия: оно, с одной стороны, консервативно и традиционно более, чем Католичество и Протестантизм, но, с другой стороны, в глубине Православия есть всегда великое ожидание религиозной новизны в мире, излияния Духа Святаго, явление Нового Иерусалима. Почти целое тысячелетие Православие не развивалось в истории; ему чужд был эволюционизм, но в нем таилась возможность религиозного творчества, которая как бы приберегалась для новой, еще не наступившей исторической эпохи. Это выявилось в русских религиозных течениях XIX и XX века. Православие более резко разграничивает божественный и природный мир, Царство Божие и царство кесаря, и не признает тут возможных аналогий, к которым часто прибегает католическая теология. Энергия Божественная действует скрытно в человеке и в мире. Про тварный мир нельзя сказать, что он есть божество, или что он божественен, нельзя и сказать, что он вне-божественен. Бог и божественная жизнь не похожи на мир природный и природную жизнь, тут нельзя проводить аналогии. Бог — бесконечен; природная жизнь — ограничена и конечна. Но энергия божества переливается в природный мир, воздействует на него и просветляет его. Это и есть православное видение Духа Святаго. Для православного сознания учение Фомы Аквината об естественном мире, утверждающее его в противоположении миру сверхестественному, есть уже форма секуляризации мира. Православие в принципе своем пневматично, и в этом его своеобразие. Пневматичность и есть последовательный, до конца доведенный Тринитаризм. Благодать не есть посредник между сверхестественным и естественным; благодать есть действие Божественной энергии на тварный мир, присутствие в мире Духа Святаго. Именно пневматизм Православия и делает его наименее законченной формой христианства, выявляя в нем преобладание новозаветных начал над началами ветхозаветными. На вершине своей Православие понимает задачу жизни, как стяжание, приобретение благодати Духа Святаго, как духовное преображение твари. И это понимание существенно противоположно законническому пониманию, для которого мир божественный и сверхестественный есть закон и норма для мира тварного и естественного»[15].

В некоторые сферы человеческой жизни эти божественные энергии уже прорвались, освятили ее, воцерковили, но остается множество «темных» мест…

Есть дивные формы, порожденные преобразующей деятельностью Церкви. Так, например, в ІІІ веке появляется православное монашество, а в конце первого тысячелетия Церковь прорывается в живопись – рождается «язык» иконописи… Такие явления как юродство, столпничество, исихазм – это тоже формы излияния Духа Святого…

В своем дневнике 5 января 1883 года епископ Михаил (Грибановский) сделал следующую запись: «Осмыслить философски христианство – вот величайшая цель настоящего времени, намеченная Шеллингом. Не должно быть разлада. Догматы величайшей, абсолютно религии должны быть величайшей, истиннейшей философией. Нужно только понять их и проникнуть философским анализом и синтезом. Нет еще христианской философии. Ее нужно создать. По ней тоска, ее жаждет человечество, не удовлетворяющееся одной лишь верой»[16].

У прот. Сергия Булгакова есть созвучное мнение: «Трудно себе представить, насколько изменилась бы вся наша жизнь, какими радужными красками расцветилась бы она, как стала бы легка и благостна, если бы вспыхнуло подлинное пламя христианского творчества и вдохновения, если бы в церкви восстановилась та полнота жизни, которой жаждет современный человек. Ожила бы внутренне наука… И философия, оплодотворившись религией, получила бы силы выйти из трясины импотентного скептицизма и бесплодности, в которой она теперь находится. Одно из двух: или европейская философия совершила уже свой цикл развития и сказала последнее слово (как думал в последние годы жизни Вл. Соловьев) или же возрождение ее может совершиться только на почве нового религиозно-мистического углубления. Лишь при этом условии может быть снова испытана радость метафизического творчества, дело великих мыслителей найдет себе новых продолжателей, и творческий разум. Логос, победит «отвлеченные начала» современной философии и произнесет над ними суд»[17].

Грибановский и Булгаков выразили чаянье новых излияний Духа в интеллектуальной сфере, которое присуще многим «книжным» православным. Нужно понять, что развитие православной мысли происходило на протяжении истории, и оно не останавливается на том, что уже было сказано и написано святыми отцами… Впереди – время новых откровений, потому что история – это процесс творчества Бога и человека, а значит будут новые творческие формы и в области мысли…

Но не только область интеллектуальная сфера должна быть освящена Церковью, но и весь мир светской и неправославной культуры. «Раскол жизни на «светскую» и церковную, внецерковность и внерелигиозность (отчасти же и антицерковность и антирелигиозность) современной культуры и внекультурность (отчасти же и антикультурность) современной церкви вносят разлад и двойную бухгалтерию даже в души тех, кто сознает всю историческую относительность и внутреннюю ненормальность этого раздвоения. Создать подлинно христианскую, церковную культуру и возбудить жизнь в церковной ограде, внутренне победить эту противоположность церковного и светского — такова историческая задача для духовного творчества современной церкви и современного человечества.

Высказанная мысль, вероятно, оскорбит многих церковных людей старого закала. Церковь мыслится ими как совершенная полнота благодатных даров, которую нужно только хранить согласно преданию, и поэтому речь о новом творчестве, по мнению их, будет неуместна. Такому воззрению на церковь, согласно которому ей приписываются лишь функции охранительные, консерватизм предания, мы противопоставляем идеал церкви творящей, растущей, развивающейся. Как учреждение богочеловеческое, она имеет неподвижную мистическую основу в лице своего Божественного Главы и содержит истинное догматическое учение о Нем, но другой стороной своего бытия она предполагает человеческую стихию, развивающуюся исторически в границах пространства и времени. Взаимодействием мистической основы и человеческой стихии и обусловливается исторический прогресс церкви, призванной вводить историческое человечество в сферу Царствия Божия. Поэтому было бы также ошибочным ограничивать и область влияния церкви, а следовательно, и церковной жизни, или, точнее, жизни в церкви какой-нибудь одной узкой сферой, например, богослужения или храмового благочестия. Благодаря этому неправомерному сужению понятия церкви в привычном словоупотреблении она обычно понимается лишь как церковь-храм, но не как церковь-человечество, церковь-культура, церковь-общественность, и это сужение сферы влияния и жизни церкви и является главной причиной, а вместе и симптомом ее исторической слабости в данный момент. По идее религия, а следовательно, и церковь как область религиозной жизни должна быть всем, распространяясь на все области жизни верующих. Не должно быть ничего, принципиально «светского», не должно быть никакой нейтральной зоны, которая была бы религиозно индифферентна, не имела бы того или иного религиозного коэффициента. Духовная деятельность исторического человечества, т. е. культура, овеществляющаяся и во внешних материальных объектах, и в продуктах духовного творчества, должна вырастать, также на духовной почве церкви, в церковной ограде, ею должны святиться, находясь в интимном общении с ней, все стороны жизни. До известной степени осуществлялось это требование в средние века, но ценою духовного деспотизма, пора которого навсегда миновала. За свое отрицание прав свободного творчества средневековая церковь поплатилась, с одной стороны, гуманистическим отторжением от нее наиболее деятельной се части, а с другой, — своим собственным духовным оскудением. Следствием угашения духа и враждебного противопоставления стихий светской и церковной и явилось вырождение, извращение церковной жизни и деятельности за пределами храма. Церковная организация стала не творческой, но консервативной и даже реакционной силой истории, оказавшись в естественном и прискорбном союзе с темными историческими силами, при этом унижаясь до роли, совершенно уже не соответствующей ее достоинству. Но если церковная организация не должна остаться навсегда крепостью обскурантизма и реакции и быть приютом более для усталых и отсталых, чем для работников и мужей, то необходимо должна начаться, рядом с общей молитвой, и общая соборная жизнь в церкви, жизнь, полная духовных даров, в том размахе и диапазоне, от которого не может и не должен отказаться современный человек, даже если бы он этого хотел, а следовательно, должно начаться и культурное творчество. Церковная ограда должна вместить в себе не один только дом для инвалидов и богадельню, для которых в ней находилось место до сих пор, но и рабочую мастерскую, и ученый кабинет, и художественную студию. Должна вновь возродиться церковная жизнь, но не на основе инквизиционного режима, а на основе свободного общения и соборного творчества, так чтобы для участия в творчестве культуры не нужно было удаляться в «страну далеку», за пределы соборной жизни и церковного общения.

Итак, христианская культура, церковное творчество, направленное ad extra, — такова всемирно-историческая задача, которая ставится нашему веку. Не наше дело спрашивать, в какой мере осуществима эта задача, — это решит за нас Вышняя воля, мы только должны определить, действительно ли она существует, и, если да, должны посильно работать для ее разрешения»[18].

История, с библейской позиции, заканчивается вторым пришествием Христа. Можно сказать, что ее сердцевиной является богочеловеческий творческий процесс к совершенству… Если посмотреть на Апокалипсис в целом, то мы приходим к выводу, что это очень радостная книга. Она пронизана нетерпеливым ожиданием христианами возвращения Господа. Конец истории – это достижениеспасенными полноты бытия в Боге…


[1]Бердяев Н.А.Судьба России. М.:Изд-во МГУ, 1990. С.31.

[2] «Все новое – хорошо забытое старое!»

[3] Ориген. О началах. М., 1993. С.43.

[4] В «Братьях Карамазовых» Достоевского есть еще одна интересная параллель в истории – между Христом и старцем Зосимой: Христос был окружен почетом со стороны людей как пророк, старец Зосима – как святой; Христа ненавидели фарисеи, Зосиму – о. Ферапонт и достаточно большая часть монахов. Когда Христа распяли, то иудеи решили, что Он не может быть Мессией, потому что суеверно верили, что Мессия должен быть земным владыкой, а не позорно умереть на кресте; когда старец Зосима почил, то все решили, что он не может быть святым, потому что от него исходил тлетворный дух, а по всеобщему суеверию тех времен (да и нашего тоже!) святой обязательно должен быть нетленным. Петр и апостолы были в недоумении от распятия, что привело Петра к отречению от Христа; Алеша был в недоумении от тлетворного духа и хуления со стороны людей старца, что привело его к бунту против «мира Божьего»…

[5] Бердяев Н.А. Великий Инквизитор // vehi.net.

[6] К коринфянам послание I святого Климента, епископа Римского. М.,1997. – С.4.

[7] Иоанн Златоуст. О священстве. К., 2002. С.56.

[8] Мережковский Д.С. Грядущий хам. М., 1996. С 15.

[9] Афоризмы и религия. К., 2004. С.56.

[10] Диакон Андрей Кураев. Традиция. Догмат. Обряд // http://lib.eparhia-saratov.ru/books/10k/kuraev/tradition/contents.html

[11]Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. М., 1994. С.85.

[12] «С Богом надежнее жить, с Богом легко умирать» (К.Кинчев. «Инок, воин и шут»).

[13] «…кто почувствовал в Боге просящего подаяния любви нищего, ждущего у дверей души и никогда не дерзающего их взломать» (Лосский В. Догматическое богословие. М.,1991.С.156).

[14] Киприан Карфагенский. Книга о падших. М., 1999. С.8.

[15] Бердяев Н. Истина Православия // vehi.net

[16] Михаил Грибановский, еп. Лекции по введению в круг богословских наук. К.: «Пролог», 2003. С.9.

[17] Булгаков С.Н. Христианский социализм: споры о судьбах России Новосибирск, 1991. С.76-77.

[18] Булгаков С.Н. Христианский социализм: споры о судьбах России Новосибирск, 1991. С.73-76.

»crosslinked«

No tags for this post.
 

One Response to Православные модели истории

  1. Владислав Хмельницкий:

    Богочеловечество, творческий процесс… Узнаю русскую религиозную философию :)))

    В целом статья хорошая, спасибо автору! :)

Добавить комментарий

Яндекс.Метрика